|
Хрустальные башмачки для злой мачехи
- Я спасла жизнь Фелипе. Когда ему было двенадцать лет. И жизнь Рафаэла я тоже спасла. Ты пробудила его к жизни, Серена. Но я заставила его собраться с силами, чтобы он смог дождаться тебя, - говорю я. И Серена понимающе кивает в ответ. - Все считали и продолжают считать, что я хотела от Рафаэла только его деньги. Это не так. Я сама поверила, моя мама мне постоянно это внушала, что деньги Рафаэла - моя конечная цель. Но нет, Серена. Это неправда. Напомни Рафаэлу одно имя. Фабио Родригес. Когда-то этот человек был его лучшим другом. Уверена, что Рафаэл вспомнит его без труда. А так же… вспомнит, как его друг вернулся в город. И каким богатым он вернулся. Фабио бредил мной, был одержим мною. Он был красив, амбициозен… но я хотела только Рафаэла. Поэтому соврала Фабио, что не могу быть с ним, потому что мы оба бедны. И Фабио уехал из города. Исчез на долгие годы. А у нас произошло столько несчастий, что мы и думать про него забыли. Я и Рафаэл. После смерти Луны я поселилась в этом доме. Фелипе бросил мне в лицо сегодня, что тогда я была другой. Наверное, он прав. В то время я не успела пропитаться тоской Рафаэла. Но каждый прожитый под этой крышей день забирал у меня частичку тепла. Я искала любви. Но ежесекундно наталкивалась на безразличие Рафаэла. Он жил в студии Луны. Он там спал. Он там ел. Мне приходилось обманными путями вытаскивать его оттуда, чтобы Фелипе смог хотя бы на пять минут увидеться с отцом. Но даже стоя рядом с нами, Рафаэл нас не видел. Он не мог сделать элементарных вещей. Похвалить сына за хорошие оценки в школе. Пожалеть его, когда Фелипе падал и набивал синяки и шишки… Рафаэл не жил. Он существовал. Существовал в своем горе. Упивался им. Им одним. И только им одним. Я хотела уехать. Несколько раз. У меня были драгоценности. Ты правильно решила продать их, Серена. Они прокляты. И я даже не уверена, что на деньги, вырученные от их продажи, можно построить что-то хорошее. Проклятие может передаться стенам твоей школы. Я думаю, самое лучшее, что можно с ними сделать, бросить в реку, закопать, выбросить и забыть о них. Потому что они прокляты, Серена. Прокляты, и проклятие их все еще действует... Так вот, я пыталась уехать. Но я не могла. Я представляла, что станет с Фелипе, когда он останется в этом огромном доме совсем один. Моя мать все время пела, что я должна подождать, что Рафаэл вот-вот очнется от горя, что он посмотрит на меня, увидит мою красоту и то, как я забочусь о его сыне… она постоянно говорила, что я должна притворяться, что люблю Фелипе, но… мне не нужно было притворяться! Фелипе был золотым мальчиком! С ним не было никаких проблем! Да, он был нерешительным, стеснительным, но с такой судьбой, как у него, ребенка нельзя было в чем-то упрекнуть! Я, правда, любила его. Возможно, плохо показывала свои чувства… я не знаю. Честное слово, не знаю, Серена. Но, наверное, я не была так уж плоха, потому что Фелипе очень хотел, чтобы я стала его мамой. Он так часто меня об этом просил! Бедный мальчик, он даже набрался смелости и поговорил об этом с отцом. Один Господь знает, чтo сказал ему Рафаэл, но когда Фелипе вышел из студии, на него было страшно смотреть!.. В доме не хватало любви, Серена. И мы с Фелипе чахли от ее нехватки. И он не мог не начать болеть физически. Когда я вспоминаю, как он болел в то лето, когда ему исполнилось двенадцать… мне становится страшно, Серена! Я была уверена, что никакие врачи не сумеют вытянуть его из этих непрекращающихся, накладывающихся одна на другую болезней. Он практически переступил черту между нашим миром и миром теней. Я делала, что могла. Я перестала спать. Я сидела рядом с ним ночами, держа его руку, и только и делала, что молилась… Эдуардо приезжал к нам каждый день. Я даже предложила ему комнату, потому что было глупо постоянно уезжать от нас, чтобы через час ехать обратно, когда Фелипе вдруг становилось хуже. Он горел… бедный мальчик буквально сгорал на моих глазах! Я не могла сбить его температуру, врачи не могли ее сбить… А Рафаэл отказывался выходить из студии Луны. Его сын умирал, а он продолжал себя жалеть!
Боже… если бы меня спросили тогда, люблю ли я его, я со стопроцентной вероятностью сказала бы, что ненавижу Рафаэла всем сердцем. Ненавижу за то, что он делает со своим сыном. За то, что он делает со мной. И как раз в это время в город вернулся Фабио. Очень хорошо помню его появление в нашем доме. Сначала во двор въехала машина, которой, судя по ее виду, не было цены. Потом перед моими глазами предстал он сам. Роскошный мужчина в ослепительно белом костюме. В шляпе и с тросточкой. В любое другое время один его вид сразил бы меня наповал, но… я не спала дней десять. Даже не представляю, как я тогда выглядела… То есть я следила за собой. Каждое утро я надевала новое красивое платье, деньги на них у меня всегда были, Рафаэл хорошо мне платил, этого у него не отнять. Я надевала новое платье, чтобы сохранить иллюзию, что все в порядке, что наш мир не катится ко всем чертям… Я заставляла себя краситься, наряжаться… цепляла на лицо улыбку и шла в студию к Рафаэлу. Вытаскивала его к завтраку или приносила еду прямо туда, наверх. Но принести было мало. Я должна была убедить его поесть. И он ел, но стоило мне отвернуться, как он прекращал есть. И я ненавидела его за это! А еще он смотрел на портрет Луны! Не отводя глаз! И я чувствовала себя дурой… такой дурой… но продолжала настаивать, чтобы он поел. Рафаэл заканчивал завтрак, и я бежала в комнату Фелипе, чтобы мой мальчик не проснулся, пока меня нет рядом. Я жила в таком кошмаре в то лето… мне даже казалось, что я искупила свою вину перед Луной… хотя, наверное, никакими страданиями такую вину искупить нельзя. До конца. Вот, и Фабио приехал, чтобы сделать мне предложение, разбогатевший, как я от него требовала когда-то, весь сияющий от своей любви и предвкушения взаимности. И, знаешь, Серена, я думала о том, чтобы уехать с ним. Я хотела выйти за него замуж. Но не из-за денег. Я хотела сбежать из склепа, в котором жила. Очень хотела. Всем сердцем. Но я осталась. Я послала к черту свою жизнь. Наплевала на свое будущее. И… сейчас я не жалею. Сегодня я смотрела на Фелипе и думала о том, что я сделала правильный, единственно правильный выбор. Если бы тогда его покинул единственный человек, которому он не был безразличен, мальчик бы умер. Он уже переступил черту. Он балансировал на ней. Я видела, как он соскальзывает от меня, из мира живых… к смерти. Смерть постоянно была рядом. Дышала мне в затылок, пока я сидела над кроватью Фелипе и держала его за руку. Я боялась отпустить эту невесомую ручку, боялась уступить ее смерти. И я сказала "нет" мужчине, который меня любил, мужчине, который предлагал мне обеспеченное будущее, собственных детей… Я сказала нет возможности новой жизни. Фабио уехал. Я даже не знаю, что с ним стало. Я никогда его больше не видела… - на секунду я замолкаю, чтобы перевести дыхание. Но Рафаэл может вернуться в любую секунду, и я тороплюсь закончить свой рассказ. - Я отпустила Фабио, по сути, я прогнала его из нашего дома. А он все повторял: "Ты так и останешься тут экономкой! Неужели ты не видишь, что Рафаэл никогда не увидит в тебе женщину?!"… Но, если честно, в тот момент мне было глубоко наплевать, кого видел во мне Рафаэл. Меня волновал только маленький умирающий мальчик. И вот наступила решающая ночь. Я знала, что она придет. Я ее ждала. Но… я не была к ней готова. Фелипе стало хуже. Казалось, что хуже быть просто не может, но… он умирал. И ему становилось хуже с каждым вздохом, с каждым ударом его маленького сердечка… И тогда я встала и пошла в студию. Рафаэл спал. Ты можешь себе представить, Серена?! Сын, единственный сын, последнее живое напоминание о драгоценной Луне, умирал! Он должен был заботиться о нем!!! Фелипе - единственное, что оставила ему Луна! А этот подонок спокойно спал! Спал, когда в соседней комнате умирал его ребенок! Умирал в мучениях!!! И все, чего маленький мальчик хотел, чтобы рядом был его папа. Рафаэл спал, а в его руках был зажат портрет Луны. Фотография в золотой рамочке. Какая же меня охватила ненависть, Серена… Я видела перед собой только черноту в тот момент… И я вырвала фотографию у него из рук и швырнула ее в стену. Рафаэл проснулся. В тот же момент. Он вскочил с дивана и принялся скакать над осколками, словно взбесившаяся обезьяна! Начал причитать и заламывать руки! А я схватила еще одну фотографию, которая стояла ближе ко мне, на рояле. И швырнула ее прямо в портрет Луны. Тот, что висел в этой комнате до пожара… И тогда Рафаэл повернулся ко мне. Вот тогда он впервые после смерти Луны увидел меня. Он смотрел на меня, а глаза его наливались кровью. Я даже успела подумать, что не выйду из студии живой. Но… в этот же момент я поняла, чтó может заставить его проснуться. Ненависть. Очень сильная эмоция. Так похожая на электрошок. Я не успела сделать и шагу назад, как его кулак врезался в мое лицо. Я не ожидала такого удара. Он мог стать сокрушительным и для сильного мужчины… а я была всего лишь женщиной. Не знаю, какие силы удержали меня на ногах. Наверное, очень добрые силы. Я пошатнулась, но устояла. И тогда Рафаэл дал мне пощечину. Господи! Как же я разозлилась в этот момент! Я схватила вазу, первое, что попалось мне под руку, и расколотила ее об его голову. Рафаэл пошатнулся. Но устоял. В его глазах не было ни единой мысли. Но… в него возвращалась жизнь. Я поняла это. Не представляю, как до меня это дошло. Я не самый мудрый и находчивый человек, Серена. Но я видела, что Рафаэл начинает приходить в себя. Помню, что, когда я ударила его вазой, Рафаэла качнуло, и он вдруг посмотрел на меня абсолютно нормальным взглядом. Как смотрел на людей раньше, когда Луна была жива. Это длилось мгновение, но… я так растерялась, Серена. Я стояла, смотрела на него и понятия не имела, что делать дальше. Но… он перевел взгляд на портрет. И я поняла, что нужно сделать, чтобы его отвлечь. Я начала орать, Серена. Господи! Я и не предполагала, что у меня может быть такой пронзительный и мерзкий голос! Я кричала, чтобы он вспомнил о сыне. Я называла его подонком, ничтожеством, я орала совершенно жуткие вещи о Луне… и только тогда он сосредоточился на мне. Когда услышал имя Луны. И я принялась злить его. Я хотела, чтобы он вышел из себя, потому что только тогда я смогла бы до него достучаться! И мы стали драться, Серена… Ты можешь себе это представить?! Причем я первая кинулась на него. Рафаэл был сильнее меня, он мог отшвырнуть меня как пушинку, но…
- Ты билась за своего ребенка, Кристина. Я видела, как львицы защищают своих детенышей. В этот момент на них снисходит невероятная сила… - тихим голосом произносит Серена, и я киваю ей, благодарная за помощь. Серене передался главный талант Луны, судя по всему, она тоже умеет находить названия всему, что видит.
- Ты замечательно сказала, Серена. Именно это со мной и произошло. На меня снизошла сила. И Рафаэл уступил ей… Помню, что в какой-то момент, когда я уже была близка к обмороку, он вдруг замер. Посмотрел на меня. Посмотрел абсолютно адекватными глазами. Осторожно отодвинул меня в сторону и вышел из комнаты. Несколько минут я просто стояла, не зная, что думать и что делать дальше. Но… Фелипе оставался в своей комнате совсем один. Я отпустила Зулмиру на эту ночь. И мне нужно было возвращаться. Я заглянула к себе в комнату, чтобы переодеться и хотя бы немного привести себя в порядок. То, что я увидела в зеркале, Серена… это была не я! На лице, казалось, остались только глаза. Да и то один глаз заплыл в безобразном фингале… Но делать было нечего, и я, нацепив вместо порванного платья какой-то халат, побежала в комнату Фелипе. И… то, что я там увидела… Серена, я позволила бы Рафаэлу бить меня лицом о стену до самой смерти, если бы знала, что после того, как закончит со мной, он пойдет к нашему мальчику… Рафаэл сидел над кроваткой Фелипе. А тот… сжимал его руку своей исхудавшей ручонкой. И он выглядел в этот момент таким счастливым, что я поняла, он останется с нами. Фелипе выбрал мир живых, шагнул обратно, когда отец взял его за руку. И улыбнулся ему. Помню, как Рафаэл повернулся ко мне, и я прочитала в его глазах такой ужас, что поняла, что он меня не узнал, - я смеюсь в этом месте, и я не могу не смеяться; и Серена смеется вместе со мной - сквозь слезы, бегущие по ее лицу. И ее смех такой же счастливый и искренний, как и мой. - И мы сидели над кроваткой Фелипе, пока не взошло солнце. А когда солнце взошло, ребенок проснулся и впервые за долгие недели попросил кушать. Я положила руку на его лоб…
- И температура была нормальная! - восторженно воскликнула Серена и… в какой уже раз за этот бесконечный вечер, бросилась в мои объятия.
- Нормальная! Нормальная, Серена! Эдуардо, который приехал в то утро, был в ужасе и от нашего с Рафаэлом вида, и от того, что ребенок, обреченный на смерть ребенок, радостно смеется в своей постельке и уплетает приготовленный Зулмирой завтрак… А потом… потом произошло то, что держало меня рядом с Рафаэлом еще столько лет. Той ночью он пришел ко мне в спальню. Подошел ко мне, прошептал спасибо и уткнулся лицом мне в шею. Это было невероятно трогательно, Серена. Когда он ушел, я прорыдала всю ночь… но я плакала от счастья. Меня никто никогда не благодарил так, как он тогда. Так искренне… как ребенок! И я не смогла бы уйти из этого дома, даже если бы захотела… - я смотрю на часы и понимаю, что задерживаться еще, даже на несколько минут, нельзя. - Мы никогда не говорили с Рафаэлом о том случае. Но я уверена, что он ничего не забыл. Напомни о нем и ему, и Фелипе. Я не хочу, чтобы они считали меня монстром. Я не самый лучший человек, но… я их любила. И его, и Фелипе. И мы были одной семьей тогда. Пусть мы и не занимались с ним любовью. Но я чувствовала себя его женой. А Фелипе был моим сыном. Потом все изменилось. Пошло прахом… Я закрылась в своей раковине. Рафаэл вернулся к своему портрету и розам. А Фелипе… Фелипе смирился и уже не пытался ценой собственной жизни получить от нас с Рафаэлом немного любви.
- А потом вернулась я.
- Да, Серена. А потом вернулась ты, - говорю я и быстро стискиваю Серену в объятиях. Последний раз. - Мне нужно идти, Серена. Если Рафаэл застанет меня в этой комнате…
- Да… - она с нежностью гладит меня по волосам и опускает руки, - ты должна идти, Кристина. Тебе давно нужно было оставить этот дом, жизнь Луны и идти своим путем.
- К свету, - улыбаюсь я.
- К любви, - улыбается в ответ Серена. А затем в ее глазах появляются шаловливые искорки; точно такие же искорки когда-то плясали в глазах маленькой Луны, когда в ее умненькую головку приходила очередная проказа. - Твои амбиции пошли прахом, Кристина? Ты променяла прекрасного принца на простого шофера?
- Он не простой шофер, Серена, - отвечаю я, и на моих губах расцветает загадочная улыбка. - Он мой шофер.
Я прощаюсь и уже берусь за ручку двери, когда Серена окликает меня. Я оборачиваюсь и не могу понять, кого вижу перед собой: Луну, мою кузину, или Серену, мою подругу. Облик двух женщин сливается в один. И я говорю "прощай" им обеим. Серене. И Луне.
- Впусти любовь в свое сердце, Кристина. Двигайся к свету, - говорят они мне на прощание.
***
Уже выйдя из дома, стоя на крыльце, я в последний раз поднимаю глаза вверх. Я смотрю на дом, в котором была глубоко несчастна. Я смотрю на дом, в котором была счастлива. Когда-то этот дом был моим. Но… он так и не стал моим домом. Я больше не хочу этой двойственности. Я больше не хочу жить жизнью Луны. Я хочу жить жизнью Кристины. И я отворачиваюсь от дома и ухожу.
Я слышу, как голос Рафаэла, такой знакомый и родной, окликает меня.
Но я не поворачиваюсь на этот чужой голос.
Я продолжаю идти.
В свою новую жизнь.
***
Я смотрю на маленькую темноволосую девочку.
Ее маленькие ножки, обутые в крохотные розовенькие ботиночки, осторожно ступают в такт звучащей из приемника незамысловатой мелодии.
Моя дочка танцует свой первый в жизни танец.
Она такая забавная, моя маленькая Луна!
Моя Луна, которая всегда будет рядом.
Мой свет.
Мой ангел.
И тьма отступила…
Мария, декабрь 2007 г.
|
